Владимир Воробьёв предлагает Вам запомнить сайт «СОЦИАЛЬНАЯ СЕТЬ "ПРАВОСЛАВНЫЙ РАЗГОВОР"»
Вы хотите запомнить сайт «СОЦИАЛЬНАЯ СЕТЬ "ПРАВОСЛАВНЫЙ РАЗГОВОР"»?
Да Нет
×
Прогноз погоды
Новусманская школа-интернат
Православные праздники

Отправить письмо










В. Кожевников. О добросовестности в вере и в неверии

развернуть

Этот в 1852 мая 27 Мая Публицист, Связь Владимир, 27 родился русский Летопись года историк Кожевников День. Времен истории

Несколько лет тому назад известный французский писатель Фердинанд Брюнетьер сказал, что характерная черта последнего времени- потребность в вере. (Brunetiere. Париж 1906 г). В культурой жизни запада это явление-факт признанный. У нас к нему едва начинают приглядываться, потому, вероятно, что потребность веры в осложнившемся и помутневшем круговороте наших духовных настроений  переживает еще скрытою, недостаточно определившуюся  пору своего развития. Это пора еще не столько спрос на положительную религиозную

веру, сколько общие поиски смысла жизни. Что они в полном ходу, что они, благодаря ненормальным, уродливым условиям времени, складываются у нас особенно болезненно и мучительно, в этом никто, кажется, не сомневается; почти каждый из нас, более или менее, так или иначе, это сам выстрадал. Но не будем роптать на такие страдания! В них есть нечто очищающее и облагораживающее. Если далеко не всегда победа остается за положительным началом, за верою, все же благо и честь добросовестно  пережившим эти страдания и не отступающим перед добросовестными поисками истины до конца, до последних сил своих! Сомнение мучительно; неверие – великое несчастие; но так понятныя, так поставленныя, они еще не конечный приговор над духовным устроением алчущих и жаждущих правды: при настойчивом расследовании туман сомнения может рассеяться; расширением и углублением думы, опытом чувства, данными жизни холодный сумрак неверия может просветлеть в радостною зарю веры. Но горе и стыд духовной лени, равнодушию к высшим,  основным и конечным запросам  существеннейших человеческих стремлений! Здесь гибель своей души и, вместе с тем, тяжкий грех против общего блага, ибо  каждый  из нас связан с тем священным целым, которое называется человечеством, и отказ от человеческого достоинства хотя бы одного из людей есть уже унижение всего человеческого рода.

А наше человеческое достоинство мы несомненно теряем в лени духовной,  в умственной и нравственной апатии и неряшливости. Надо ли мне здесь пояснять это, перед умами еще свежими, жаждущими знания, чтущими сознательное отношение к жизни? Перед душами, еще опошленными прозаическими подачками жизни, дешевым подкупом соблазном материального праха?..Как жить сознательно и нравственно, не уяснивши себе смысла жизни, даже не задумываясь над ним! И позорно это, да и невозможно! Невозможно настолько, что даже те, что опустились полуживотного равнодушия к высшим запросам духа и жизни, те, в ком дремота и расслабление заменили благородную энергию жизни, - и те могут дремать только при условии  отрицания смысла в жизни. Если нет его, и быть не может, -  тогда выбор простой, но ужасный: либо мертвая петля отчаяния и насильственный разрыв с жизнью, с этой бессмыслицей и нелепостью, либо рабское подчинение царящему над нами, знать нас не хотящему космическому неразумию и ненравственности, либо, наконец, махнуть рукою на достоинство, на идеалы человечества, - принизиться до жалкого довольства тем, что есть, не вдаваясь даже в расценку того, что оно такое и чего стоит, - успокоиться, заснуть в пыли и тине, пока и сам не станешь горстью праха в бесконечной тщете  бессмысленного, рокового круговорота непостижимого и безжалостного целого.

К несчастью, их так много вокруг, этих заживо-умерших, хотя еще  способных к воскресению!

Но их было бы несравненно меньше, если бы в поиски смысла жизни, абсолютного, вечного, совершенного, в поиски веры вносилось побольше добросовестности, сенрьёзности, научности. В самом деле ответим не другим а себе самому  каждый, по совести и без утайки, многими ли из нас эта высшая, эта неотложнейшая из задач решалась, не говорю уже с максимальною  осторожностью, настойчивостью и старанием, а хотя бы с достаточным применением этих качеств, неизбежных в каком бы то ни было исследовании ? К общему ужасу   нашему, придется ответить «нет», а если «да», то применительно к немногим. Что дает мне повод к такому тяжелому не обвинению других, а самообвинению нашего настоящего положения, ибо  я далек от мысли судить отдельных лиц и ни на минуту не отделяю болезненного настроения отдельных умов и сердец от общего нездорового состояния общества? Что же дает мне основания к столь скорбному выводу? Факт слишком частых, решительных и будто бы бесповоротных отрицательных ответов на труднейшие, сложнейшие вопросы людьми, едва начинающими жить. Как ? Перед нами еще  только утро жизни, заря понимания  едва загорается, солнце знания едва показывается из-за туманов неведения; сзади нас еще вся неиспользованная сокровищница  исторического опыта человечества; впереди – наш собственный жизненный опыт  и упования упования длинной вереницы веков, миллионов умов и сердец, ужели всех и  всегда, ужели во всем заблуждающихся, живших только сладким самообманом!... вся эта необъятность еще вокруг нас и перед нами, зовущая с ознакомлением с собою, к усвоению, к проверке, критике, оценке…а мне говорит: «все уже решено, все кончено, и, часто, многое, если не все, отвергнуто! Когда же, спрашивается, и как же? Добросовестно ли? Научно ли? Добросовестность в расследование этой высшей задачи должна вноситься двоякая: нравственная и умственная. Нравственная обязывает прежде всего не уклоняться от расследования. Здесь нет места отговорке произвола или лени: «я не хочу»,  или отговорки слабости: «я не могу».

Есть вещи, лежащие, для существа нравственного, вне произвола. Задача, о которой здесь речь, одна из таковых. Если я признаю себя существом нравственным, я не в праве уклоняться от истины и разрешения смысла жизни и ради самого себя, и ради всего человечества, с которым я неразрывно связан, перед которым я неоплатный должник от колыбели до могилы, и даже далеко за пределами могилы, ибо человечество несравнимо переживет меня, а с ними переживут меня мои думы,  мои чувства, мои поступки, вытекающие из моего определения смысла жизни или из отрицания его. Жить на –авось, «жить дуром» (простите мне это умное русское слово) я сколько нибудь себя уважаю. Но жить только для себя невозможно, не говоря уже о том что и не должно. А если так, как смею я жить на-авось, не ища смысла жизни, цели жизни, нормы жизни, идеала личного и общего бытия? Ясно,- здесь нет места для «не хочу!» Но нет его по тем же причинам, и для «не могу!» Если от равнодушия к священному источнику жизненной энергии, от его не знания или ложного определения гибнет сама жизнь, моя и всеобщая, -повелительное «я должен!» заставит смолкнуть немощное, болезненное «не могу!» И если бы сверхсильное напряжение наших стремлений к истине и  правде даже не привело во святая святых их, - все равно! - даже изнемочь на пути к ним не напрасно, не бесплодно: эти усилия окрыляют других, эти жертвы спасают будущее! Терновый венец мученичества за истину и красоту- уже победный венец! Такие павшие в поисках святыни «сраму не имут». Gloria victis! 

Но чтобы удержаться от падения в пределах доступного силам естественным, не забудем другой добросовестности - умственной, если хотите, научной. Будем вносить в решение важнейшей задачи жизни осторожность, серьёзность, строгость и последовательность приемов научных. Вам, учащимся, (предполагаю - друзьям науки), эти приемы должны быть известны. В самых элементарных чертах их основные требования сводятся к следующему: определить предмет исследования, постигнуть его, или, если этого до поры – до времени не удается, постараться пристально вникнуть в него, сродниться с ним, чтобы познать его; затем определить, классифицировать его в ряду фактов, явлений, - усвоить себе хотя бы главные результаты трудов  и сведений о нем других, наших предшественников; и лишь тогда уже приступить к самостоятельной работе, не покидая настойчивого и добросовестного труда, пока не добьемся результатов, и не постановляя решительных приговоров и заключений, положительных или отрицательных, пока остается для нас сомнительное, неясное, не доказанное. Никто не решится возражать против применения этой строгости к исследованию любой научной задачи. Скажите же, отчего многие так не взыскательны в этом смысле, когда дело касается расследования задач нравственных, и в особенности религиозных? Отчего здесь столь часто такая умственная дремотность, такое неряшество суждения, такая самодовольная ограниченность опыта, такой простор предубеждениям, успокоение на полуисследовании, на кое как исследовании, на чужом решении, принимаемым сплошь и рядом на слепую веру теми, что равнодушны к поискам сознательной веры?... Ведь вопросы, о которых мы говорили, вопросы о смысле жизни, нашем начале и конце, о наших от ношениях к человеку, к миру, к Богу, об основах нравственности, о жизни, смерти бессмертии, вечности и совершенстве – ведь они не менее важны и не менее сложны, чем все остальные. И, спешу прибавить: столь же неотложны! Я не отрицаю ни одной из других настоятельных, нагнетающих задач века, дня, минуты: ни с одной из благих задач тих медлить нельзя, преступно по равнодушию покидать их. Но как решать сознательно и нравственно все очередные задачи жизни, не уяснивши себе  общей ея задачи , смысла самого нашего бытия, его высшей, абсолютной основы, нормы и санкции? Весь благородный энтузиазм нетерпеливой энергии в практическом, насущном деле не спасает ея носителей от огромного и ответственного риска действовать на-авось, на-угад, на личный риск.

Произвол общем деле, если у нас нет объединяющего и примиряющего общего начала: «почему делать? для чего делать?» Без этих основных, только кажущимися теоретическими, в сущности же неотложно-практических «почему и зачем?» все будто бы практические, утилитарные, будто бы «деловые» «что делать?» и «как делать?» остаются несознательным и ненравственным блужданием наугад и на произвол, ибо в них нет достаточно убедительной мотивировки, а следовательно, и нравственных правомочий направлять жизнь  других к тому, а не иному, так или иначе.

Будем же в наших исканиях смысла жизни, положительных начал ея, нравственных и религиозных, научнодобросовестны. И сосредотачиваясь на вопросе религиозном, как главном, том к которому все смежные вопросы в задаче о смысле жизни неизбежно сводятся, прежде , чем осудить религию, веру в Бога, обсудим ее с подобающим научно-дисциплинированному уму беспристрастием, вдумчивостью, осторожностью и полнотою в приемах исследования и, в особенности, в заключениях.

Что такое религия? Что такое ея основа, вера? Уже один этот вопрос какого напряжения ума, какого анализа чувств, какого внутреннего личного опыта, каких подтверждений опыта исторического он требует. По счастью, субъективное ощущение веры, личное переживание религии легче их определения, их объективной формулировки. Да не смущает нас это! Мы имеем здесь дело не с единичным явлением, а скорее с заурядным в области научных исследований. Множество явлений физических, химических, биологических нами ощущаются как факт, следовательно, частично, до известной степени, и познаются прежде, чем мы в праве дать им точное, научное определение. Неполнота знания, трудность безукоризненной формулировки уже фактически доказанного явления есть ли, в пределах естествознания, достаточное основание бросать исследование, или, на основании только недознанности, недообъясненности явления, отрицать самый факт его существования?  

Нас осмеяли бы за такое малодушие в любой лаборатории, в любом ученом кабинете; трудность решения для ума научного, пытливого и настойчивого только лишний стимул – для дальнейшего,  напряженнейшего труда. Будем же и в спорной, таинственной области неунывающими искателями света! Здесь поводов к ободряющему «вперед!» не меньше а больше чем в других областях знания.

Не как философский вывод, не как заключение отвлеченного мышления, а как непосредственный жизненный факт субъективного ощущения, божественное дано в переживании миллионов людей, на пространстве длинной вереницей веков, несмотря на все различия рас, местностей и культур, от низших до высших. Религии вообще, христианству в особенности, сказал лучший из вождей просвещения XVIII века Лессинг, нечего себя доказывать; христианство доказано фактом своего существования, а реальность, лежащая в основе его бытия,  удостоверена объективно, его историческим влиянием, ширина и глубина которого были бы необъяснимы, немыслимы, если бы в основе их лежала иллюзия. Научная добросовестность обязывает нас, следовательно, признавши факт, приложить все старание к тому, чтобы понять его. Но чтобы оставаться верными духу научной методики, не будем применять к явлениям религиозным, к процессу веры, требований, ея природе несвойственных, и приемов исследования, к ней не применимых.

Сущность веры испытавшие ее согласно полагают своеобразном, самобытном, психологическом процессе, обнимающем весь организм человека, и который можно, приблизительно, определить, как нравственную потребность восприятия  и как самое восприятие  духом человеческим Духа Божия, познаваемого, лучше всего, при помощи Откровения в Свящ. Писании, как высшее, совершеннейшее начало, дающее жизнь душе человеческой и сообщающее нравственный смысл ея бытию и бытию всего мира, всего минувшего, сущего долженствующего быть. В пределах этого жизненного желания, ощущения и состояния, вера для испытавшего ее не нуждается в сторонних, внешних доказательствах: она уже фактически доказана жизненным активным восприятием и его следствием – жизненною же переменою воспринявшего. Непосредственная живость и полнота Этих ощущений далеко превосходит все доводы отвлеченного рассуждения. Но, с другой стороны, для не испытавшаго внутреннего восприятия веры чисто субъективный характер этого процесса заключает в себе более личной убежденности, нежели объективной убедительности.  Каждый отдельный факт личного внутреннего духовного опыта для не пережившего что-либо тождественное или аналогичное может быть принят, как факт достоверный, лишь в степени соответственного доверия к правдивости, точности и состоятельности свидетельства того, кто испытал обсуждаемый душевный процесс. В этом смысле объективная доказательность веры , почерпнутая только из личного внутреннего опыта других, а не из собственнгого, значительно понижается. И хотя возможности заменить чем либо иным, по существу, это внутреннее самоутверждение веры, тем не менее, в виду сказанной трудности, является вполне естественным и оправданным желание придать этому субъективному самосвидетельству  возможно большую убедительность в пределах вероятности.

Я не боюсь применить в столь важном деле столь скромный термин «вероятность!» И если бы кто подумал, что этим умаляется доказательность самой веры, тот обличил бы тем самым недостаточное знание ея сущности. Есть истины не противоречивые друг с другом, а несоизмеримыя; таковыя имеют свои  особые, самобытные  доказательства, свою специфическую убедительность; и переносить из одной области в другую не соизмеримые приемы убеждения, несвойственные данной области по ея существу, значило бы поступать ненаучно,

Значилобы количественно умножатьдоказательства, но качественно уменьшать и расслаблять тот истинный способ доказательства, который в данном случае - главный, существенный.

«У сердца есть свои доводы, не понятные рассудку», сказал Паскаль

Не смешно ли было бы к  области сердечных чувств применять аргументацию чисто логического убеждения? А стремления решать вопросы эстетические одною отвлеченною рефлексией или ею преимущественно не обнаруживало ли бы неспособность проникать в мир художественной красоты?

Вот почему, несмотря не признаваемую нами предельность субъективной убедительности веры, мы твердо стоим и должны стоять на ея незаменимости по существу ничем иным. Дух Божий, «превысший всякого ума», «свет Христов просвещающий всех», жизненно перерождающий организм наш во внутреннем восприятии и усвоении  веры, ни олжен быть применяем ни духом логики (диалектикой и математикой), ни духом философии ( отвлеченным умозрением),  ни духом аналогии с материальным миром(наведениями и доводами естествознания ), как бы почтенны не были эти приемы знания, какую бы подмогою в широких пределах они не являлись для самого богопознания. Сверх мирному и сверх человеческому в мире дана только одна родная область для откровения: мир души  внемлющей Богу, души, которой врождена жажда  вечности, истины и правды и вера в их реальность, осуществимость и конечную победу. Вера иного происхождения, извне от других почерпнутая, будет верой по-наслышке, верою за чужим ответом или верою отвлеченного умозаключения, не верою «в правде и силе», не «верою побеждающую мир».

Отсюда, конечно, вовсе не следует, чтобы истины веры были противоразумны, антирациональны; оне только вснеразумны, суперациональны  в сокровенной своей сущности. Понятия в ней самобытно, лично, непосредственно, интуитивно, оне однако затем в высокой степени допускают добавочное подтверждениеистинами иного порядка. Религиозная философия, космология, указания точного естествознания- все это ценнейшие  добавления и опоры веры при иных обстоятельствах. И все же, их польза и ценность для нея определяются степенью их близости к существенному источнику богопознания, к личному, жизненному, активному опыту.

Расценка методов познания и убеждения здесь получается не совпадающей с чисто научной классификацией их. Но этим да не смущается сердце наше! Этот факт лишь следствие реальности самого процесса веры, требующего и опор реальных, опытных, или отдающих им преимущество перед отвлеченными. Какой бы соблазнительной ни представлялась сама по себе объективная общеприемлемость доказательств отвлеченно-рассудочных, философских и математических, в области веры ей приходится уступить более близким к сущности религиозного процесса доказательствам из психологического опыта, личного и исторического. Вероятность личного духовного опыта возрастает до высокой степени по мере того, как она подтверждается в области истории не только бесчисленными свидетельствами о тождественном, по свойствам и следствиям, личном же опыте, но и обильными примерами  совместного, коллективного переживания одного и того же или, в существенном, сходного, внутреннего процесса, реальность коего доказывается  не одним согласным свидетельствованием о нем, но и одинаковыми, уже осознательными, фактически проявляющимися следствиями, удостоверенными тою же историей. Короче сказать: к разрозненным данным субъективного опыта история христианства присоединяет опытные данные психологии коллективной, Такое «облако свидетелей» не может не содержать в себе реальной основы, фактической сущности.

И эти же бесчисленные свидетели  единогласно указывают нам на тот источник, из которого  их внутренняя потребность вере почерпала ея  живое и определенное содержание, истина коего активно проверялась на многочисленных по формам проявления, но сходных по сущности переживаниях личного духовного опыта. Этот источник – Священное Писание, лово Божие.

Отсюда – нравственная и научная обязанность старательного познания его.

Верим ли мы в него или не верим , любим ли уже его или еще, по незнанию, предубеждению  или собственному складу убеждений, в данную минуту не ценим его, даже, быть может, враждебно относимся к нему, - все равно ! мы обязаны его изучить, независимо от наших симпатий или антипатий, в силу требования не оставаться невеждами в понимании не одного прошлого, но и всего настоящего, ибо ни того, и другого нельзя знать, невозможно понять, не зная христианства и Писания. Поймем же, наконец, что прошлое, сколько-нибудь деятельное, влиятельное прошлое, неуничтожимо для будущего ! В мире историческом, психологическом и нравственном, более чем в мире физическом, ничто не теряется: каждое действие, каждый порыв чувства, передавшийся другим, каждое, нашедшее отклик, слово бессмертны в своих следствиях, в тех видоизменениях, которые они сообщили историческому процессу бытия человечества. Мы не только хронологически и механически стоим на плечах прошлого, мы органически-наследственно дети его, и освободиться от дарованного, завещанного нам, в полном, безусловном смысле, нет возможности, если только прошлое действительно вошло в плоть и кровь наших предшественников. А таково христианство, сила, более какой было иной переродившая мир. Сравнительно с ним, все остальное в истории – частично, местно и временно; оно же, более всех других явлений, универсально по замыслу, всемирно по влиянию. Этого достаточно, чтобы (повторяю), независимо от нашего сочувствия или несочувствия, сделать для людей просвещенных обязательным серьёзное изучение первоисточника  христианского учения и его истории, Слова Божия.

Но кто же его знает? – возразят, быть может, некоторые.

- Очень многие, ответим мы, и, к удивлению, прежде всего, многие из тех, кто говорит так ; иначе не было  бы столь легкомысленных суждений о нем, таких наивных, в своем упорстве, предубеждений против него. Знать Св. Писание не значит когда-то знать его и потом забыть: действительно познанное, оно не забывается. Знать Писание не значит случайно или отрывочно, рассеянно  слышать или читать его: его все  надо познать, продумать и прочувствовать, самостоятельно, принять или отвергнуть не по чужому приговору, не на доверии к авторитетам.

Надеюсь, мы все здесь  искренние сторонники свободы мысли, свободы совести? Ужели же в основном вопросе духовной свободы и совести мы, так часто возражающие против слепой веры, ограничимся здесь сами слепою верой в чужое мнение, в чужие выводы, в чей бы то ни было авторитет, не компетентный здесь без связи с самостоятельным опытом и убеждением, ибо в области религиозной вся суть, вся жизненность в личном восприятии и усвоении истины. Более чем где либо, здесь нужна добросовестность, верность великому принципу свободы совести, которая мыслима, как право, лишь только на условии исполнения и нравственной обязанности: своим  умом познать искомое, своим чувством воспринять его, своею  совестью оценить его.

Будем же добросовестны  исследовании, в неверии как и в вере, чтобы иметь право быть свободными в решении и в соответственном ему жизненном поведении! Для верующих в Слове Божьем «сокрыты все сокровища премудрости и ведения». Для непознавших или преждевременно отрицающих  это же Слово говорит: «приди и виждь!» Этого достаточно, если к призыву отнесемся добросовестно. Прииди сомневающийся или ищущий, сам приди, а не твой заместитель, кто бы он ни был: товарищ, друг, авторитет, кумир; здесь им не место! Их роль впереди; их роль добавочная, совещательная, контролирующая, если они на высоте ея  призвания. Прииди сам, со всеми сомнениями, недоумениями, даже отрицаниями, но и со всею осторожностью, добросовестностью и готовностью искать честно истину, и только истину, - «и виждь!», исследуй ее своим умом, своим чувством, пока не убедишься, с Божией помощью, и не воскликнешь с Фомою: «Господь мой и Бог мой!»

Ни  с чем не сравнима, по-истине чудесна внутренняя самоубедительность  и сила Слова Божия для углубляющихся  в него, не говорю уже с любовью, а даже с одной научной добросовестностью. Элементарное условие последней: сначала исследование, потом критика; сначала понять предмет исследования, не с внешней только стороны, а войти...

В дух его, в его внутренний смысл, а потом уже предъявлять свои требования, разрешать  недоумения. Это правило всякой научной работы, скажите, часто ли оно применяется к Св. Писанию? Не видим ли мы, наоборот, слишком часто, как раз обратный порядок: подходят к вопросу с предвзятым уже решением, чужим решением, ибо своего даже мнения, не то что решения, некогда еще было ставить, за необследованием предмета; несут с собою готовую критику того, что еще не изучено, кучу возражений и отрицаний против еще непознанного самостоятельно и беспристрастно. Научно ли это?...

Обратимся же к первоисточнику. Этот первоисточник, несомненно божественный для верующих, для них же, как и для неверующих, есть и явление историческое, факт и памятник исторический. Иначе и быть не может. Религиозный процесс не односторонний, а двусторонний, не божественный только и не только человеческий, а богочеловеческий, ибо он отношение выражения человека к Богу и Бога к человеку, В своей человеческой стороне процесс этот и памятники, его выражающие, - явление историческое. Они требуют потому освещения и понимания исторического же, в связи с духом тих времени, совокупных условий и окружающей их среды. Такое историческое понимание христианства, правильно и в должной мере поставленное, ни мало не ослабляет его божественной стороны; наоборот, увеличивает его убедительность. Ничто так не поразительно, ничто так не чудесно в христианстве, как именно эта, беспримерная в судьбах мира, способность его сочетать временное и местное влияние со всемирным, эта сила воздействия и на отдельную личность, и на все человечество, это объединение всей интимности и глубины индивидуального духовного процесса с высочайшими стремлениями ко всеобщему, абсолютному и вечному.

Именно эта, многообразная по применению, единая и неизменная по сущности, истина христианства,  так ярко выраженная в его прошлом, есть залог его применимости к настоящему, и к прошлому, и к будущему, ручательство его бессмертия.

Именно поэтому Евангелие – вечная книга, неисчерпаемая всею долгою эволюцией всемирно-исторического процесса. Но поэтому же самому смущающимся историческими недоразумениями по поводу христианства,  вдумавшись предварительно в его вечную сущность, в его внутренний божественный смысл, ибо это главное, - нужно, для  разъяснения таких недоумений, познать христианство и как историческое явление. И здесь на помощь не только пытливому, но и достаточно зрелому уму – изумительная по богатству, историческая и практическая литература, как раз в наши дни сделавшая поразительные успехи. Нет года теперь, когда бы не всплывали из забвения  веков новые для науки памятники первых времен христианства и окружавший его среды, на еврейском, греческом, сирийском, коптском и других языках. Даже камни надписи заговорили о былом , и все это во укрепление достоверности не только Свящ. Писания, но и Свящ. Предания, как  это признает  сама западная критика, значительно смягчившая свои отрицательные выводы под влиянием именно новейших, положительных свидетельств истории. Но все это сокровище духовного ведения для многих (и сколь многих!) ждет еще воскрешения.  История, как к ней относится большинство, все еще подобна полю мертвых костей в видении Иезекииля, безмолвных, прахом покрытых, и с которыми говорит только иссушающий ветер пустыни – сомнение. Но история, в своем истинном назначении постигнутая, есть сила воскрешающая: «Прииди, душе, и  вдуни на мертвыя сия, и да оживут!.. И вниде в них дух жизни, и ожиша, и сташа на ногах своих,  собор мног зело» (Иезек. 37, 9-10). Дух воскрешающий  в истории  есть любовь, противоположность забвения. Ея –то силою животворящею и должны, добавочно к личным поискам Бога, к благоговейному изучению Слова Его, проникнутся ищущие решения вопроса о смысле жизни, дабы «истины, слышанныя исперва», не казались нам ни чужими, ни мертвыми. Конгениальное сродственное понимание, всюду необходимое, здесь нужнее, чем где либо, потому что здесь перед нами должно выясниться не одно развитие идей, а должен воскреснуть целый мир глубочайших чувств и стремлений, должна раскрыться таинственная сень порывов души в область вечного, божественного, к порогу который приводит разум, но во Святая Святых которой вступает только сердце, полное Богом. Туман далеких веков и ночь наших собственных недоумений рассеиваются перед разумом, не только просветленным мерцающим факелом знания, но и согретым, прежде всего, животворными лучами Солнца Любви всеобъемлющей и всепримиряющей.

Последнее слово! Я позволил себе призывать к добросовестности в искании веры. Но добросовестность, как мы видели, столь же нужна и в сомнении, и в неверии. Вера убежденная, искренняя, чистая и в жизни плодотворно воплощающаяся, - величайшая святыня. Но и неверие достойно уважения, если оно проведено добросовестно, а таково оно, когда применивши к себе и к противоположному себе все вышесказанное и оставшись все же непереубежденным, оно не замирает на первом исследовании,  а продолжает его или, по крайней мере, отсрочивает постановку своего окончательного отрицательного приговора. Необходимость отсрочки вытекает из обязанности переисследования при изменившихся обстоятельствах. Изменяются же они по отношению к вопросу о вере, о смысле жизни потому, что мы с каждым днем должны обогащаться не только знанием, но и опытом жизни, этим, в данном случае, ценнейшим знанием. Верность убеждениям не значит неподвижность убеждений, неспособность к их развитию и совершенствованию. Перемена мнений и даже убеждений не измена. Измена там, где предательство того, что считаем истиной; нет измены там, где при расширившимся, углубившимся, прояснившимся сознании, прежнее убеждение опознано, как неполная истина или как заблуждение. Чувствуя свое научное знание, свой жизненный опыт подвинувшимися вперед сравнительно с прежними, мы обязаны сызнова проверить наше отношение к величайшим вопросам знания и жизни. Это долг общий и для сознательной веры, и для честного неверия.

Неверия было бы сравнительно меньше, если бы мы относились с должной серьёзностью к его достоинству, то есть принимали бы его не со слепою верою, а с неустанною критическою проверкою .

Будем же добросовестны до конца в священных вопросах добра и совести, добра всеобщего и нашей личной совести!

 

В. А. Кожевников,

1909 год


Ключевые слова: вера, неверие, статьи, философия
Опубликовал Андрей Рождественский , 28.08.2014 в 00:48

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии

Последние комменты

Владимир Воробьёв
Александр Кошулько
С Праздником!
Александр Кошулько С Днём Святой Троицы!
Мария Петрова
Поздравляю С Праздником Святой Троицы!
Мария Петрова С Днём Святой Троицы!
Александр Кошулько
сортирники все что-то выдумывают.
Александр Кошулько Математик рассчитал сроки начала III мировой войны
Александр Кошулько

Поиск информации